я все-таки пошла на евро-кампус фестиваля 2morrow. Это сумасшедшие четыре дня  в просмотрах, съемках и лекциях. я решила, что мне это будет интересно.
со мной в группе продюсер из Питера, который смешно носит галстук на голой шее  и режиссер из Латвии, которая мне нравится. у нас пять часов на съемки 3хминутного фильма. по сценарию у нас есть женщина, ее любовник и ее же муж. продюсер из Питера по незнанию взял на роль мужа и любовника братьев Баршак. Братья Баршак похожи, как близнецы. Только представьте себе фрейдистский бэкгрануд тетки, у которой муж и любовник на одно лицо.   вовремя успела одного Баршака - актера - отдать обратно. А режиссера оставила нам - исключительно потому, что с ним дружу, и будет повод увидеться.
Проект, который я буду презентовать на питчинге,  называется "Немец, которого я не убил". В каталоге они, конечно, перепутали названия. Там значится "Немец, которого
Я УБИЛ". Разница, как говорится, на лицо.
На званом вечере в Мастерской встретила Чужую - совершенно белорубашечную и прекрасную.
На четыре дня, друзья, я выпадаю. мое 2morrow начнется только в понедельник.

Саратов – это планета Татуин <(с) «Звездные войны»>.  Пыль, жара, вонь, песок, песок, песок, беженцы с других планет; вокзал – это космопорт Мос-Айсли.  Я ношу килограмм презрения, любви, брезгливости и сочувствия. Мне отвечают тем же. Им тут, знаете, насрать на наши фильмы, стихи, песни и перфомансы. На наши тусовки. Наше варение в собственном соку, наши «я пожимал руку кому-то такому важному, что о нем надо написать в ЖЖ». Им насрать на наши поиски, шаги и достижения в пределах МКАДа. Здесь параллельная реальность: здесь хуем пишут на заборе слово «мел».
Я боюсь позже шести ходить по улицам. Раньше, в 90-е, – не боялась. Так уж вышло, что дядя занимался боксом. А наш район стал прибежищем саратовской мафии. И так уж вышло, что только мой дядя был с полноценной семьей. Поэтому дом моей бабушки стал большим семейным очагом, как показывают в итало-голливудских фильмах. Ровно так, как показывают. Моя морально-девственная бабушка не верила, что они рэкетиры и мафиозники. Она думала, они сироты-спортсмены. Она их любила, этих мальчиков. Они ремонтировали ей трубы на даче, дарили телевизор и возили на машине, а она угощала их клубникой и обнимала каждого, как сына. И так уж вышло, что я была единственным ребенком в этой семье. Я была девочкой, поэтому меня нельзя было взять под пацанское покровительство. Меня просто обожали за общительность, пятилетье и розовощекость. Мальчики убивали людей, насиловали девок в лесу, отбирали деньги, вынимали пушки, которые были намного больше их членов. А на выходных они дарили мне конструкторы, плюшевых собак, щекотали, сажали на колени и вязали мне носки. Я была их розовощекой ангелоподобной компенсацией за лес и трупы. А потом я выросла. У меня появились сиськи и мозги. Сиськи немного раньше, но все равно, - я уже плохо подходила для ангелоподобной розовощекой компенсации. Лицо мое стало бледным. Я больше играла на виолончели, чем ездила к бабушке, и вязаные носки стали малы. Но я все равно не боялась ходить по ночам. Я знала, что стоит мне назвать пару имен, и на моей голове даже волоса не тронут. Хотя дважды случалось наоборот – я была на волосок от круглой дырки меж бровей. И все равно – я не боялась ходить по ночам. А теперь боюсь. Итало-голливудские фильмы стали банальной классикой. Теперь я забыла имена мальчиков. Да и мальчиков всех поубивали, и имена их пригодятся разве что на спиритических сеансах. Родовая память помогает, конечно, правильно смотреть в глаза гопникам, чтобы не пристали, и правильно разговаривать с продавщицами, чтобы не обсчитали. Но на слова родовой памяти уже не хватает. Моя московская рафинированная ирония требует тишины и восприимчивости. Она опирается на цитаты и интонации. А здесь она теряется в лузганьи семечек и в музыке из автомагнитол. Здесь можно привлечь внимание, разве что пернув или рыгнув.
Я приехала в Саратов в дни города. Пока ездила по своим бумажно-оформительским делам, увидела только три праздничных плаката - на фоне матрешек алела надпись курсивом: «С праздником, любимый город!». Мне кажется, мерия позаимствовала эти плакаты у, скажем, Волгограда. Два дня народ гулял. И это было так до слез искренне и так до смеха убого. Кустурица мог не писать своих сценариев. Он мог просто приехать на два дня, снять, а потом смонтировать, if you know what I mean. Я смотрела на это все и думала: мать твою, но я ведь ваша, вы понимаете?  Теперь у нас московская прописка, и постоянное место жительство, у нас есть друзья – коренные москвичи, мы закончили ВГИК, мы в узких кругах, и всё-то у нас будет. Но у нас все равно остались мозоли от ручек чемоданов, в которых мы перевозили зимние вещи и книги. Мы, как евреи по отцу, - для всех чужие. Я там говорю, что я из Саратова, а здесь – что я из Москвы. Нет, здесь тоже есть свой круг «других». Которым я пою концерты, когда приезжаю. Которые знают, что такое ЖЖ, носят цветные колготки и деревянные бусы и читают Кастанеду. Вас мало, и все вы уедете в Москву. И узнаете, что цветные колготки устарели, а Кастанеду все давно прочли. Вы потом напишите такой пост. А тот, кто не уедет, гитару и ненаписанные стихи забудет в багажнике папиного автомобиля и женится на ком поприличней.
Я сажусь в троллейбус и играю в чужую: я спрашиваю, сколько стоит проезд. Я удивляюсь, что он стоит всего семь рублей. А мимо остановки идет Она. На Ней красная обтягивающая кофта с надписью стразами «Sexy girl»: чтобы наверняка, чтобы не перепутали. На Ней короткая юбка, колготки в сеточку и туфли на высоких каблуках. Она фантастически красива даже под накладными ресницами. И туфли трут Ей пятки, и сеточка колготок прилипает к лопнувшим мозолям. У Нее мать алкоголичка, а отец неизвестен. У Нее в кармане трубочкой свернуто триста рублей, но Ей все равно не хватит на концерт Билана. А вечером, когда совсем напьется, Она снимет туфли и будет рвать сеточку о пыльный татуиновский асфальт. У Нее совсем никаких огней, как в песне, но Она все еще любит женатого. И я, понимаете, знаю этого мужика. У него толстая жена и двое тупых детей. Он угощает Ее пивом цвета мочи и дарит тонкие золотые цепочки. И они трахаются в его машине, потому что он не хочет тратиться на гостиницу, да и Она не проститутка. И я закрываю глаза и желаю Ей прям вот нечеловеческого, блядь, невъебического счастья. Чтобы вот, не доходя до проспекта Кирова, вдруг приземлилась бы летающая тарелка. Из нее вышел бы какой-нибудь Хан Соло, весь в белом, обнял бы Ее и сказал: «Baby, я искал тебя всю жизнь. Я узнал тебя по надписи Sexy girl, полетели со мной на другую планету». Я открываю глаза и, вы понимаете, забываю, как называется остановка, на которой я должна выходить.